Частное Предприятие «Научно-Производственная Фирма «Мой Дом»
   Украина, г. Запорожье;      Zaporozhye, Ukraine.
   Адрес для корреспонденций: 69032, ул. Верхняя. д. 10, кв. 29.
   Тел / tel: +38 (061) 220-1-555;      Факс / fax: +38 (0612) 32-54-84.
   Электронная почта / E-mail: mail@moidom.zp.ua      Веб-адрес / Web: www.moidom.zp.ua
Вы находитесь здесь: ГалереяГлава 1 | Егоров Ю.П. - Книга "Философия архитектуры" - Книга 1 - Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 | Глава 5 | Глава 6| Глава 7| Глава 8| Глава 9| Глава 10





СОДЕРЖАНИЕ:

ПРОЛОГ ОТ АВТОРА - О ЖИЗНИ, И О ЗОДЧЕСТВЕ

1. ИКТИН ИЗ АФИН
(рассказ о зодчем Иктине)

2. ЗОРЯН И БУНЯ
(рассказ о зодчих Русского Севера)

3. ПРОФЕССОР ЗАРУБЕЖНЫХ АКАДЕМИЙ
(рассказ о зодчем В.И. Баженове)

4. РАСКРЕПОЩЕННЫЙ ЗОДЧИЙ
(рассказ о зодчем А.Н. Воронихине)

5. РУССКИЙ ФРАНЦУЗ
(рассказ о зодчем О. Монферране)

6. ПУЛЯ-ДУРА
(рассказ о зодчем А. Сант'Элиа)

7. ЦВЕТНЫЕ СНЫ КОРБЮ
(рассказ о зодчем Лe Корбюзье)

8. НЕНАПИСАННАЯ АВТОБИОГРАФИЯ
(рассказ о зодчем И. Леонидове)

9. ПЕРВЫЙ В АЛФАВИТЕ И АРХИТЕКТУРЕ
(рассказ о зодчем А. Аалто)

10. АРХИТЕКТОР-СКУЛЬПТОР
(рассказ о зодчем Э. Сааринене)




ЗОРЯН И БУНЯ

Мы сердце чувствуем, когда оно щемит.
Наверное, оттого, что вдруг исчезла кошка?
От этого оно болит немножко,
А больше оттого, что внук тревожно спит.
А может потому, что папа «ушёл» рано,
И мамы тоже нет уже давно?
Если б солдатские болели раны, -
Тогда б понять дано.
А так пойми – чего оно щемит?
И часто думы нас тревожат:
Как мало сделали мы дел.
Обидно, что не то, не так,
Как каждый бы из нас хотел…


   НИКТО не знал, откуда и когда они появились на острове Светлый, что на Онеге-озере.
Замечено было, что Зорян богат умом да творческими задумками, что он совестью чист, как первый снег.
Буня отличался хитростью, да изворотливой смекалкой, был безвреден и полезен для плотницкого дела.
На Севере не принято расспрашивать: «кто ты, да откуда», если сам не расскажешь. А молчишь, значит на то есть причины. Край Заонежский любил свободу и волю. Не тронули его монголо-татарские нашествия и крепостнические цепи. Даже когда перед самой Северной войной хотели переписать крестьян Светлоостровского погоста, они «учинили бунт и у церкви Преображения господня били в колокола всполох, и собрались из деревень с дубьем и с кольем...»
После недолгой адаптации на одном из сходов крестьян, собравшихся из окрестных деревень возле губной избы, Зорян и Буня коротко заявили:
- Стара стала церква Преображения господня, надобно срубить новую благолепную!
А Буня добавил:
- Все плотничьи, столярные работы добросовестно и прочно выполнены будут.
На том и порешили. Задание-договор между плотницкой артелью и «миром» состоял из одного пункта: «Преображенскую церкву строить такой, как мера и красота скажет».
«Мерой и красотой» занялся Зорян. Он любил делать эскизы на бересте - бумага была недоступна и являлась уделом писарей. Чтобы береста не скручивалась, он прибивал ее по контуру деревянными тычками-шпильками к большим доскам. Потом можно было развернуть, как принято говорить сейчас, экспозицию. Эскизы Зоряна отличались простотой и выразительностью. Первым критиком всегда был Буня, который неизменно начинал с фразы:
- Лепотно намазал!
А после этого лучшей критикой было:
- Хитро строение, вижу сгиб ума!
Очень редко он приводил в уныние Зоряна прямолинейными, не характерными для Буни, выражениями:
- Сей оклад мне не люб, вижу весьма тощий замысел!
На сей раз Зорян укрылся для работы в деревне Медвежий угол, и целую неделю его никто не видел.
А Буня в это время собирал плотничью артель в Игловке, Кондовске, Подъельниках, Дудникове и других окрестных жилых местах. Это было сделать не трудно, потому что были постоянные мастера красного дерева, которые вместе рубили не одну дивную церковь на Онеге.

   Зорян появился на Светлом озере через неделю с шестью досками в большом кошеле. Для оценки эскизов они с Буней уединились в трапезной - суёме - и строго наказали не тревожить их суетней и мирскими тревогами.
При просмотре эскизов Зорян многозначительно молчал, а Буня недолго задержался около четырехстенных клетей, затем - восьмериков, поставленных на клети, и только у последней доски остановился и замер.
Его поразил пирамидальный силуэт церкви, который напоминал стройную идеальную ель. На ветвистые «лапы» ели были поставлены многочисленные купола, убегающие вверх. Сооружение венчалось центральным куполом-главой. Главы и главки обрамлялись воротничками, которые поразительно напоминали хвою стройной ели.
- Зело красна и кругла по старине о двадцати стенах! - необычно начал Буня. - Почтительнейше склоняю главу.
Практически, проект был принят, так как Буня был одновременно и «председателем градостроительного Совета, и главным врачом санитарных служб, и представителем Управления пожарной безопасности». Хорошо! Зато, в случае неудачи, могли публично выпороть розгами на плахе! А ещё хуже - забыть или, как говорят, предать забвению.
Три недели готовили лес, заранее завезенный по Онеге - мелкослойную «кондовую» сосну, лиственницу, ель. Для заготовки лемеха на купола и кровлю заранее заготовили осину.
Зорян ходил вдоль открытого склада леса, долго и внимательно смотрел на обрубы торцов деревьев и зачастую спорил с Буней, выбраковывая до десятка стволов из сотни.
Рядом с Зоряном, как привязанный к нему, постоянно находился Егорка - белокурый кучерявый паренек с пытливым умом и быстрой реакцией.
Подойдя к очередному бревну и осмотрев его внимательно, потом обнюхав и прислонившись к нему щекой, Зорян определял:
- Отволгло дерево, - откати на сквозняк!
Так он определял абсолютную и относительную влажность древесины, которой суждено было прожить три века
Егорка тоже поочередно прилегал щекой к каждому бревну, но разницы не ощущал, а спросить побаивался - мог получить щелчок.
Весь лес строго отсортировался и каждое бревно имело свое место. Для сруба стен нижних венцов - лиственница, выше - сосна. Ель ждала своей участи при выполнении элементов кровли, а осина - подготовлена для кровельного лемеха.

   И вот наступил торжественный день разметки основания - восьмерика с четырьмя прирубами. Получилось условно круглое основание с двадцатью стенами. Север был определен заранее по звездам - его могли определить даже дети. Прямой угол - по несложному инструменту плотника.
- Егорка, помоги наладить наугольник, - попросил Зорян, держа в руках замкнутую кольцом веревку с тремя узелками на ней.
Расстояния между узелками были таковы: два раза по простой сажени и один раз - косая сажень.
Если измерить расстояния между узелками современными точными мерительными инструментами, то они равны 2 x 152,7 см и 216 см.
А если три человека возьмутся за узелки веревочного плотничьего наугольника и туго натянут веревку, то получится треугольник, один из углов которого - прямой!
Пифагоровы треугольники со сторонами три, четыре, пять (тоже прямоугольные) в Древней Руси не прижились.
Здесь любили «человеческие меры» длины: малая пядь (19 см), нога (27 см), локоть (38 см), простая сажень (152,7 см), косая или казенная сажень (216 см).
Этот «человеческий модуль» опередил на столетия будущий «Модулор» Jle Корбюзье, которому присвоят звание доктора математических наук за его изобретение.
Соотношение диагонали и стороны квадрата стало принципом сопряжения русских мер. Это не только вышеописанный плотничий наугольник, но и соотношение «мерной маховой сажени» - 176,4см (сторона квадрата) к «великой косой сажени» - 249,5см (диагональ квадрата).
Древнерусские меры длины позволяли при строительстве все время ощущать размеры человека.
...Но вернемся к разметке основания храма. Определены стороны света (для правильной ориентации входа в церковь), зафиксированы прямые углы прирубов и самого восьмерика. Можно начинать плотницкие работы с нижнего сруба - оклада.
- Каку врубку будем ладить? - Вопрос плотника Вахромея был скорее ответом, чем вопросом. - Чай, думаю, - в обло?
- Ясно, не в реж, не костёр же складываем!
Первый чин притесывали прямо на месте разметки, а последующие - чуть поодаль. В ту пору ещё не в ходу были термины - «разбить на захватки, метод подъема этажей, поточный метод строительства» и другие. Просто смекалистые плотники-мастеровые давно сообразили, что рубить бревна на высоте 30-40 метров и опасно и трудно. А потому сооружение разбивали на повысотные чины. В каждом чине - несколько венцов (один ряд бревен по периметру). Затем в стороне рубили поочередно чины. Последующие этапы - «раскатка» чина и поэлементная сборка на месте.

   Каждый чин имел свое армейское название. Нижний чин, как вы уже догадались, назывался «солдатским», так как он нес на своих «плечах» всю нагрузку и был незаметен. Чин с завершающей главой не мог не называться «генеральским». Он был виден издалека, стоял навытяжку с гордо выпяченной грудью и всевидящим взором оглядывал близкие и далекие окрестности. Где-то ближе к верху находились «подполковничьи и полковничьи» чины, поддерживающие своего «генерала». Связующим звеном служили «майорские» чины, - все в заботах, как бы угодить и верхним и нижним.
Зорян и Буня, казалось, не уходили со стройки. Зорян носил за кушаком свой легендарный топорик с отполированным до блеска топорищем, никому его не доверял и в чужие руки не давал. Подойдя к звену Селивана, он мягко отстранил неуклюже махавшего топором Пахома и, достав из-за кушака топорик, проинструктировал незадачливого плотника:
- Дерево уважает ласку. Нахожу долгом ученье дать.
И далее Зорян терпеливо показывал, как нужно ласково и мягко затесать торец бревна, чтобы оно «влагу не тянуло».
Стальные пилы в употреблении не были, потому что торцы распиленных бревен имели раскрытые поры и активно впитывали влагу, быстрее сгнивали и теряли свои термоизоляционные свойства. Народ давно понял эту истину и рубил избы и «сносу им не было».
Буня же «характером был несдержан», стремительно налетал на неумелого плотника, выхватывал у него из рук топор и с криками объяснял, как надо «сруб ладить». Зачастую его работа по качеству не намного отличалась от ученической, но реклама была высокой:
- Я с самим батюшкой-царем многажды лодки ладил, а срубы могу - и подавно!
Но, как говорят нынешние зодчие: «Встречают - по рекламе, провожают - по делам!»
И вот две недели пролетели, как стрижи над Онегой. Нижний, солдатский, чин срублен. «Первый чин не был комом!» - так можно подвести итог первым работам. В воскресенье, по традиции артельской, ожидался «банный день».
Нет надобности описывать северные, уральские и сибирские бани. Лучше, чем сказал о них Апостол Андрей, не скажешь:
- Видел бани деревянные, и разожгут их докрасна, и разденутся и будут наги, и обольются квасом, и поднимут на себя прутья и до того себя добьют, что едва вылезут живые, и обольются водою студеною, и только так оживут.
Эту живую характеристику можно лишь уточнить: «И поднимут на себя березовы венички, и выбегут парные из баньки, и окунутся в холодной Онеге, и только так оживут».
После бани «оживали» даже те, кто здоровьем был слаб и совсем недужен.

   Через столетия придумают новые слова: «сауна», «сухой пар» и другие, а слово «баня» произносить станет стыдно....
После банного благолепия рубили «майорский чин», чтобы потом поставить на плечи солдатского. Работа спорилась. Топоры порхали над артельными, - было видно, что топоры раньше в этих руках бывали.
Чуть поодаль, под навесом, работало женское звено. Женщины - не редкость в плотницких бригадах Севера. Они выполняли тонкие, ответственные столярные работы. Сейчас они строгали лемех - дощечки для покрытия куполов-глав. Никто к этой работе их не принуждал, не неволил. Лучше их никто тонкие работы выполнить не мог. Кроме того, женщины «раздор в артели сделать мешали».
Руководила звеном Манефа, дочь Фёдора - по нынешним временам её бы величали Манефой Фёдоровной. Удивительная была женщина. Бывало, в ладони схлопает, возьмет в руки гармонь-двухрядку, да зальется песенкой:

Пляши, Ерофей,
Не жалей лаптей.
Тятька лыка надерет,
Лапти новые сплетет!

И красотой вышла, и хитрость свою имела. Среди артельных ходили слухи о том, что она была женой чуть ли не главного энергетика далеких заводов Бутенанта фон Розенбуша. Что она могла побить «до сшибу» провинившегося глуховатого мужа. Про старую жизнь Манефы было только известно, что «там судьбы её не было».
А теперь давайте вместе вспомним, к кому обратился Зорян, когда он вдруг занемог и силою стал не гож?
- Манефа, занемог я. Губницу манит похлебать! - Так завуалировано и тонко попросил он Манефу сходить за грибами.
Вмиг прибежал челночник Борька-карась в своем вечном картузе и переправил Манефу и Агнию в «Красный Борок» на той стороне Онеги-реки. Не успело солнце коснуться верхушек голубых елей, как они вернулись с полными лукошками грибов. Предстояла приятная работа по их сортировке:
- Егорка, подсоби губы перебрать, - а его и звать не надо было, он тут как тут.
Вот оно, диво природы: в одну сторону грибы для «варехи» - красноголовые боровики, белые, подберезовики; в другую сторону «солящие» грибы - рыжики, грузди, волнушки. Перебирать грибы ещё романтичнее, чем их собирать - ведь при этом нужно вспомнить, где и как рос каждый из собранных грибков.
Губницу хлебали всей артелью деревянными ложками из деревянных мисок, похваливая при этом и Манефу, и «стряпух». А Борька-карась после этой «еды» свалился в кювет, заснул там и при этом утерял свой легендарный картуз. Целую неделю он ходил с непокрытой, нехарактерной для него, головою. «Голоухим» его никто не признавал. И вот через неделю Борька-карась, сверкая молодыми зубами, предстал перед выздоровевшим Зоряном:
- Находишь ли ты меня таковым же, каков я был?
- Новый картуз справил? - Догадался Зорян.
- Нет, старый гож пришелся, - Манефа в канаве отыскала!
Столько радости и счастья было в Борьке-карасе, что казалось, вокруг него сияла радуга не из семи цветов, а из всех цветов Заонежья.

   Меж тем шло время, и стали замечать, что Зорян сильно озабочен: с доской-эскизом он по нескольку раз обходил срубленные чины, как бы проверяя сходственность. То шибко закручинится, то бородой затрясет.
- Здоров ли ты умом? - спрашивал осторожно Буня.
- Здоров, ума не решился, и рука несет, да видно, глаз стал неспособный! - И помолчав, добавил - высоко себя повел.
Дело в том, что в «проекте» Зорян заложил на каждом прирубе по два яруса глав. Затем, на восьмерике, ещё восемь глав, в следующем ярусе - четыре, и только потом завершающий купол. Здесь и считать не надо - двадцать один купол получился.
- Заонежская церква також двадцать одну главку несет, да не шибко она баска, - продолжал тихо Зорян. Пропорции худые. А в нашей - со стороны крыльца - людские пропорции, а с оборота - несообразные человеку.
Вот незадача. Поднимешь ярусы куполов повыше - масштаб человеческий нарушается: только с Онеги и смотреть на них. Опустишь ярус куполов - они по земле стелятся, на человека давят.
И тут Зоряна «осенило»:
- Купола опускать не надобно, а на обороте одну главку добавим внизу!
Вот и стала пирамидка о двадцати двух главах.
Осерчала маленько артель, когда ей объяснили Зорян с Бунею, что «перекладать надобно», но Зорян был им люб и они «нисхождение ему сделали».
Повеселел Зорян, да настолько, что с деревенскими ребятишками стал играть в попа-догонялу. Незнакомая для нас игра? А рюхи? Мы знаем игру в рюхи, как старинную игру в городки. А деревенские игры в попа-догонялу предшествовали рождению этой спортивной игры.
У каждого игрока по одной, естественно же деревянной, бите. Вместо фигур из пяти городков - всего один «поп» - отрезок круглой палки. Один игрок водит, все остальные бросают биты с кона (около 10 метров) в «попа». Гоняют этот городок вдоль по улице, пока кто-нибудь из игроков не промахнется. Вот тут-то и начинается гонка к исходной позиции - все бегут назад к кону, сломя голову (и в переносном и в прямом смысле). Кто прибежит последним - тот начинает снова водить.
Как вы думаете, каким прибежал наш герой Зорян? Правильно, он упал, пробежав десять шагов, поднял такой столб пыли, что сбил с пути половину игравших, успел подняться, отряхнуться и «застукаться» не последним.
- Вот что значит творческий взлет! Ему и падения не страшны.

   Но пора вернуться к нашим брёвнам. Мерно и звонко постукивают топорики, летят, как положено, щепки, а над Онегой повисла протяжная песня:

Вдоль да по Онеге Сиверко гуляет,
Светлу воду он рябит.
Ох, да и когда душа моя оттает,
И когда же счастье птицей прилетит?

Плотничья работа суеты не терпит, - здесь и сила, и мудрость, и смекалка нужна, да и большое знание дерева, его прошлой жизни. Вот на минуту присели на отдых Зорян с Егоркой и завязался у них ученый разговор:
- Егорка, желаешь проведать судьбу дерева?
Пытливые круглые глаза были ему ответом.
После внимательного изучения среза соснового бревна толщиной не менее 60 см, Зорян изложил его краткую историю:
- Сосна кондовая, росла не менее 100 лет на тощих почвах, не местная - издалека видно доставлена.
Егорка сидел, как на шиле, прыгал от нетерпения разгадать тайну дерева.
- Что сосна, сам видишь, - продолжал Зорян. - Кондовая, мелкослойная, смолы много имеет, раскраска рудоватая, красна.
- А пошто не местная?
- Посмотри, три последних кольца близехонько друг к другу легли. Засуха вынудила. А эти края засухи пять лет не видывали!
- А про сто лет не соврал?
- Посчитай слои, коли хочешь!
Егорка стал считать, загибая пальцы, сбиваясь и путаясь, потом заявил:
- Верю, не менее 100 лет!
После беседы только собрались постучать топором, неслышной походкой подошёл Феофан-Седой.
- Ну вот, ждёшь тебя с моря - на кораблях, а ты - из тайги на санях, - оправдывая свой испуг от неожиданного появления старовера, произнес Зорян.
Несколько семей старой веры появилось на острове Светлый вскоре после церковной реформы патриарха Никона. Спустя много лет кажется, что и самой реформы не было или, по крайней мере, она касалась изменения патриархального уклада жизни. Но раскол эта реформа принесла значительный.
«Раскольник» Феофан-Седой ничем не отличался от Зоряна: и тот и другой придерживались заповеди «не убий», и тот и другой любили творчество.
«Раскольник» был славен своими поделками из карельской березы. Распуская послойно выбранную им березу, Феофан-Седой получал почти готовые картины, выполненные непревзойденным мастером - Природой.
Дальше - дело техники. Терпеливая шлифовка «каменьями» и полировка с применением скипидара и канифоли. Мастер умело вкраплял в природный рисунок детали, преображавшие естественную картину. Эти «изюминки» или инкрустации невозможно было обнаружить глазом или нащупать рукой. Казалось, что человек не участвовал в создании этих произведений.

   И вот сошлись вместе два мастера разной веры, но одного творческого направления.
- Приглядываюсь я давненько к твоему многоликому диву! - начал Феофан-Седой. - Заревел слезами даже, когда силуэт узрел шатровый в нем.
Необходимо дать пояснение, почему «заревел слезами» Феофан-Седой», увидев скрытый силуэт шатровой церкви на Светлом острове. Церковные реформы коснулись и архитектуры уникальных зданий. В древних деревянных храмах, колокольнях, башнях, часовнях и других культовых сооружениях преобладало шатровое покрытие. Народные постройки всегда были простые, четкие и неподражаемые, как сама природа. Во времена проведения реформы такие постройки стали считаться «в подлом вкусе». Стали перестраивать не только деревянные церкви и часовни, но также и целые монастырские комплексы. Модным стало строить каменные храмы рядом, а иногда, на месте прежних великих деревянных.
Большой специалист Суслов В.В., который посетил Русский Север в 1880 году, писал: «И теперь трудно представить себе, до какого безвкусия дожил наш народ. Везде, где только является какая-нибудь возможность сделать обновление древней церкви или создать новую, лежит печать жалкого подражания современности».
Слепое, бездумное подражание итальянской или другой европейской архитектуре привело к созданию эклектических сооружений, «архитектурному винегрету». Дело дошло до архитектурных глупостей — строительства балконов, на которые не было выхода, оконных ставен, которые не закрывались и не открывались. Это была надуманная кабинетная архитектура, лишенная естественных корней.
Но пора вернуться к архитектуре Преображенской церкви на Светлом острове. Зодчие Зорян и Буня, никогда не читавшие книг знаменитого Витрувия, интуитивно следовали трем принципам архитектуры: польза, прочность, красота.
Если говорить о пользе, или о технологичности, то она такова: на входе нас встречает трапезная или суёма, затем помещение церкви, а за ним - алтарь.
В трапезной - всегда народ, это место мирской сходки. В нее ведут широкие сходы и обширное крыльцо с навесами - не хватит места в трапезной, и на воздухе постоять можно. А с крыльца удобно и беседы вести и обзор хорош.

   Чтобы вместительнее было помещение, в основание церкви заложено не четыре стены, а восемь - восьмерик.
Другой принцип архитектуры - прочность, тоже не забыт. Восьмерик более прочен, чем кубоватое здание, ветер его обтекает в бессилии свалить набок. А срок службы бревенчатых срубов - до 300 лет. Современные бетонные здания имеют долговечность до 100 лет, а после этого нужен капитальный ремонт - усиление, замена конструкций. Одно плохо - горит бревенчатый сруб, да так, что не остается даже пепла, если ветер силен и долог.
Сколько великолепных памятников архитектуры погибло при пожарах. «Владимир в 1183 году погоре мало бы не весь и церкви числом 32; а в 1160 году погоре Ростов, и церкви вси, и сборна дивная великая церква Святая Богородица, якой же не было, николеже не буде».
В старину строители научились защищать деревянные конструкции от возгорания - обивали их дранью и штукатурили. Но при этом закрывалась красивая фактура дерева, исчезала его теплота и человечность. Да и сгнивали такие конструкции значительно быстрее, чем открытые.
Сейчас, в век освоения космического пространства, мы не так далеко ушли вперед в деле защиты конструкций из дерева от пожаров. Хотя перечень огнезащитных мероприятий - «новинок» не так уж мал:
- Глубокая пропитка антипиренами.
- Защитные покрытия от огня.
- Автоматическое пожаротушение.
Перечень таких мер можно было продолжить, но перечень мероприятий, к сожалению, не спасает от пожаров. По-прежнему гибнут в огне памятники архитектуры из дерева. Не такой уж далекий пример - в 1963 году сгорела двадцатичетырехглавая Покровская церковь в Вологодской области (построенная в 1708 году).
А что касается красоты - третьего принципа архитектуры - то о ней, о красоте и эстетике, чуть далее.
Вот как далеко - до знаменитого Витрувия - ушла корнями беседа Зоряна с Феофаном-Седым.
Если продолжить тему церковных реформ, то необходимо вспомнить, что эти нововведения привели к усилению политической власти в России, а также к массовому переселению очень вольных, но недовольных реформами людей на Север и в Сибирь. Переселенцы-раскольники, на наш взгляд, режиму вреда не наносили. Их «вред» был в том, что они стойко придерживались древних традиций в быту, искусстве и архитектуре.
Вот и Феофану-Седому искренне непонятны были насильственные мероприятия по укреплению порядка в государстве и гражданские законы и меры, которые позволят чуть позже ссылать крестьян на поселения, отправлять в солдаты, а потом - и на каторгу.

   Ведь будет же принят закон-запрет на крестьянские жалобы?! По этому закону - за жалобу крестьян полагалась служба в солдатах, и не два года, а очень много лет.
А сама церковь? Не обюрократится ли с годами, не возьмет ли контроль над ней оберпрокурор - «око государя и стряпчий по делам государственным»?
Может быть, мы чего-нибудь недопонимаем, как всегда? Но вот слова грамотных историков:
- Многовековое господство иноверцев на православном востоке с 1453 года не могло так поработить веру и церковь, как их поработил в России синодальный режим.
...Но это будет позже, а пока сидят рядышком мастеровые, ведут неторопливую беседу, а ветер доносит до них дым Северной войны и грохот царевых пушек.
Устали читать? Еще немного нужно потерпеть - уже и хорошие вести пришли о победах русских в крепости Гельсингфорсе и царем срок окончания строительных работ назначен. Да и сам царь-батюшка в авторском коллективе обозначен может. Ходит же легенда о том, что когда Петр Великий, путешествуя из Повенца Онежским озером, остановился у Светлого острова, заметил множество срубленного леса и, узнав о постройке, собственноручно начертил план.
Хорошо, что об этом не знали Зорян и Буня, да теперь, видимо, и не узнают.
Россия всегда славилась проектами своих царей. Вот один из царей, когда чертил на карте железную дорогу Москва-Петербург, случайно палец на линейке обвел карандашом. Так и построили - дорога прямая, как стрела, а посредине - зигзаг.
А другой, значительно позже, начертил на папиросной коробке канал, соединяющий Белое море с Балтийским - тоже так и построили.
И лесопосадки называли именем вождей, и только лесоповалы не называли именами царей.
На «презентацию» церкви Преображенской сам Родоман Федоров прибыл по цареву поручению. Ласковым языком речь держал, а закончил ее так:
- Светла и красна церковь! Нахожу долгом так и доложить царю-батюшке.
История умалчивает о том, как он доложил Петру Первому. Зато известно, что когда он осматривал аналогичную Заонежскую церковь в процессе строительства, то «сильное недовольство имел и грубыми словами изъяснялся».
С тех пор зодчие совершенно справедливо говорят: «Незаконченную работу дураку не показывай, а умному - тем более!»
После освящения церкви народное гуляние состоялось. Было всё: и хороводы, и песни, и пляски. Лихо растягивала меха «хромки» Манефа и весело пела:

И бобу дадут,
И гороху дадут,
И лукошечко дадут,
Куда грибики кладут!

Артель расчет получила. Не очень густо, но детишкам «на молочишко» хватит, да еще и на пряники останется. Шубу не купишь, но тулуп у скорняка заказать можно.
А ныне за такую работу можно на велосипед заработать, да ещё на яхту останется!
Ну вот и наступает пора расставания с Великими плотниками - Зоряном и Буней. Если бы они строили мост, то мы, несомненно, поставили бы их под авторское сооружение, под мост - а по мосту для испытания прошла бы рота солдат, только, упаси господь, не в ногу! Если бы они рубили крестьянскую избу, запустили бы их в новострой с кошкой в руках первыми.
Запустить их первыми в авторский собор - церковь не позволит.
А что, если они объедут вокруг Светлого острова в челне и последний раз полюбуются на свое произведение?
Вряд ли судьба позволит им побывать здесь вторично - и другая работа ждет, да и годы летят к финишу…
А если уж объезжать в челне вокруг острова, то с самого утра, потому что все хорошие дела начинаются с утра.
...Мягкое, неяркое, по-северному спокойное и приветливое солнце только что поднялось из-за разноцветной позднеосенней возлеонежской тайги.
Ветер, который осерчал с вечера и рассвирепел ночью, к утру, видимо, устал и прилег на уже спокойную, высветленную онежскую водную гладь.
За челном тянулся длинный рябой след, впереди Евлампиев мыс.
Слева, вблизи медленно проплывали богатырские срубы изб, ладные амбарные постройки, маленькие баньки, стоящие, казалось, прямо в воде. Тянулись жердяные ограды, поодаль стояли решетки-вешалки для просушки сена.
Справа, далеко за водной гладью, казалось, застыли на месте деревни, деревеньки и деревушки. Каждая из них - это большой мир или маленький мирок, скрытый не только от недругов, но и от постороннего глаза. Над крышами домов вился дымок от печей - ночи становились прохладными, да и пищу надобно готовить. В деревнях уже кипела жизнь, не спешно, а размеренно спокойно и полновластно, как и положено на Севере.
Сначала из-за очередного поворота залива появилась небольшая часовенка деревни Акинфиевки, как бы предупреждая, что пора готовиться к восприятию многокупольного шедевра. Потом показался более величественный, чем часовенка, шатер колокольни.

   И вдруг, из-за стены разноцветного леса открылась величественная панорама: сорокаметровая двадцатидвухкупольная пирамида - ель, уходящая в кучевые облака небесного космического купола, и ниже линии горизонта - перевернутый двойник, слегка покачивающийся в светлой Онеге.
Издалека церковь воспринимается пирамидальным силуэтом, но в отличие от Египетских пирамид её силуэт более человечен, в нем чувствуется любовь ко всем без исключения, а не только любовь или страх к фараонам.
А эти многочисленные, венчавшие каждый ярус, купола луковичного очертания - в них и связь с природой, и уважение к человеку, и радость жизни!
Через двести вёсельных взмахов открылись новые детали Северного Чуда: сквозная карельская резьба дерева крыльца-въезда и воротничков куполов. А минуту позже - и чешуя лемешин покрытия глав, барабанов и скатов бочечного покрытия.
Проплыв по инерции вдоль бревенчатого причала, уткнулись в берег. Запрокинув голову, молчали, словно зачарованные спокойно пульсирующей сказкой куполов. Три восьмерика, «мал мала меньше», убегают ввысь. К самому нижнему, богатырскому восьмерику пристроены четыре двухступенчатых прируба. Каждая ступень прируба перекрыта «бочками», на них - главы.
Главы размещаются на пяти ярусах строгой пирамиды. Диаметры купольных глав на разных ярусах - разного размера. Восемь крупных глав венчают нижний восьмерик, маленькие главки - на верхнем восьмерике. При обзоре куполов в помине нет скучного однообразного их восприятия - есть радующая глаз жизнь куполов. Это большая семья куполов, а в такой семье есть и лидер, и большие и маленькие члены семьи. Всё - как в жизни!
Вот мы и рассмотрели третий тезис архитектуры - красоту, да ещё какую!
Красота в архитектуре - это не мода, которая приходит и уходит, а вечная категория. В зодчестве, если красиво - то это навсегда!
...Никто не помнит, откуда и когда появились на острове Светлый Зорян и Буня, никто не заметил, когда и куда они ушли после освящения Преображенской церкви. А может быть, их не было вовсе! Но не могли же все это выдумать, ведь церковь живет на острове до сих пор! А их ученики?
У Зоряна был ученик Егорка, у Егора выучились Сысой и Савва. После них были и Зосим, и Бабыка, и Алфёр. У Алфёра было столько учеников, что для счета компьютер надобен. Один Коля Ляпа чего стоит!
Ведь живут же эти мастера и ныне, а они солгать не позволят…


Продолжение книги:  <Предыдующая глава  [1]  [2]  [3]  [4]  [5]  [6]  [7]  [8]  [9]  [10]  Следующая глава >
Для отображения блока требуется Flash Player

ПЕРЕЙТИ В НАЧАЛО СТРАНИЦЫ

© www.moidom.zp.ua (2002-2015)
При перепечатке или использовании материалов с настоящего ресурса ссылка на сайт www.moidom.zp.ua обязательна!

Разработка и продвижение сайта: креатив-студия "Zаffсегда продакшн".